Олеся Фокина, кинорежиссер:
Сегодня, 31 декабря, на Ваганьковском кладбище похоронят композитора Эдуарда Артемьева. Его уход для меня глубоко личная потеря.
Я лежала в больнице, и мне попалось на глаза одно из его интервью. И тогда, в 2011 году, решила, что буду делать о нем фильм.
Позвонила по телефону, представилась: такая-то, такая-то…
Потом позвонила его жена Изольда Алексеевна с просьбой посмотреть мои работы.
Затем дал мне 15 своих дисков. Я слушала, слушала. Пришла к нему, когда он заканчивал рок-оперу «Преступление и наказание». Стали говорить об этом с ним, потом с поэтом с Юрием Ряшенцевым.
После фильма мы дружили.
Я приезжала к нему в гости — по его просьбе — поздно вечером. Пока была жива его жена, Изольда Алексеевна, мы с ней коротали время на кухне, разговаривали. Он приходил обычно поздно.
Для меня каждая встреча с ним была событием. Я не знала, какой цветок ему выбрать? Какой сыр принести? Он любил сыр. Ставил на стол фрукты. В этой монашеской келье, рядом со своей студией, где он провел столько времени. Он там и жил, часто там спал. И мы там с ним коротали время, пили вино, разговаривали. Он ставил свою музыку, мы что-то обсуждали.
С ним можно было говорить о разных вещах, не боясь.
Пожалуй, он не любил говорить о политике… Видимо, понимал, что, как в стихах Мандельштама, «Все, Александр Герцевич, заверчено давно»… Зато любил говорить о космосе. О том, что будет дальше с мирозданием, с планетой. С нами со всеми. Говорил, что, может быть, придется улететь на другую планету.
Он вообще разговаривал так, как будто ему все абсолютно подвластно…
И каждый раз почему-то в память о встрече с ним у меня в голове оставался образ метели. Я выхожу из метели и плачу от того, что больше его не увижу… В последние годы я каждый раз боялась, что вижу его в последний раз. Он был уже очень слабый, носил корсет, очень болела спина… Он, правда, несерьезно к этому относился, шутил. Но работал стоя, сидеть не мог. И «Реквием» писал стоя. Считал его своим главным произведением. Посвященный Владимиру Минину он в премьерной своей версии назывался «Девять шагов к преображению».
Сейчас вот стала разбирать письма и нашла его письмо с просьбой написать аннотацию к «Реквиему».
Запомнила его с одной стороны хохочущим — он много смеялся, охотно улыбался, у него была очень яркая мимика и жестикуляция. Но потом вдруг впадал в какое-то свое пространство и пропадал в нем. У меня много фотографий, это ловящих: вот Артемьев сидит и вдруг куда-то пропадает. Или в луч Божественный попадает, и его здесь больше нет, он — там.
Это было с ним часто, и грех было его в этот момент трогать.
Пластика тела, глаза, каждое движение в нем, казались соразмерными его музыке. Он сам был музыкой. Иногда казался совершенно бестелесным человеком, очень хрупким и очень сильным одновременно. И такой звенящей чистоты, которой больше в мире нет.
Он был опорой. Сейчас у нас очень мало опор. Конечно, есть потрясающе интересные люди. Но всего два героя моих фильмов — Эдуард Николаевич Артемьев и Александр Николаевич Коновалов — из породы «таких людей больше нет».
Будучи глубоко верующим человеком, Артемьев переживал опыт чудес — слышал ангельский хор на Валааме, был свидетелем событий, имеющих Божественное происхождение. И сам (не только по моему мнению) был чистейшей воды Ангелом.
Чистейший звук. Чистейший человек. Не сказавший ни о ком ни одного дурного слова.
В тембрах и эхах его электронной музыки возникало какое-то немножко неземное звучание. Он в этом открывал какой-то свой космос.
Не случайно Тарковский просил его аранжировать музыку Баха и остался очень благодарен ему за это.
И он, конечно, очень любил Тарковского и часто о нем говорил — как они проводили время, как сходились- расходились и какой это был сложный человек.
Они с Тарковским умерли в один день.
Артемьев 36 лет спустя.
Он великий мелодист. Его мелодии в кино, на которых это кино построено (как у того же Михалкова и не только у него) навсегда останутся с нами.
Михалков относился к Артемьеву, как к никому на свете. Он его священно любил.
С Эдуарда Николаевича начался и мой фильм о художнике Юрии Купере.
Я как-то раз я приехала к Артемьеву на дачу, это был 2020 год, январь, метель опять мела.
Спросила, что вы сейчас делаете? Ничего не делаю, говорит. И так счастлив, что ничего не делаю. Какие-то романсы пишу. И поставил мне, как пример такого романса,песню «Коридор» на свою музыку. И говорит: а стихи Юры Купера.
На другой день прислал мне по почте стихи Купера. Я стала читать стихи, потом выяснилось, что у нас с Купером дачи по соседству, и пошло-поехало — я стала снимать о нем кино.
«Вы меня больше не любите?» — шутил Эдуард Николаевич. «Вас невозможно не любить», — не шутила в ответ я.
Я была на двух его последних вечерах. На последнем Никита Сергеевич Михалков вывел его на сцену буквально на одну минуту, кресло стояло прямо у выхода из-за кулис, у него очень болела спина, и он недавно перенес ковид.
Мы болели ковидом в одно и то же время, он мне подсказывал: пейте исландский мох. Но голос у него уже становился другим. Жизнь покидала его по капле. На последней своей сцене он как-то по особенному кланялся, как будто извинялся. А по лицу проходила молния боли.
На том концерте прозвучал фрагмент «Реквиема», его внучка Катя великолепно пела Аве Марию. Он ее обнял. И было видно, что уже все, это прощание.
На мои слова благодарности ответил: я уже в больнице лежу, плохо дышится, и со спиной проблемы.
Опыт работы с Артемьевым, как с героем кино, подтвердил самое большое мое открытие в жизни: чем человек крупнее, как личность, и благороднее, тем легче с ним работать. «Эдуард Николаевич, я вот это хочу…». «О, как вы хорошо придумали». «А давайте попробуем вот так…». «Ой, как здорово!»
Никаких укоров. Никакой позы, не дай БОГ…
Ну Ангел, понимаете, не человек.